Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Опера "Борис Годунов"

Очень тяжелая вещь. Не удивляюсь, почему дирекция Императорских театров так долго не пускала оперу. Самое давящее - смена масштаба. Постоянно меняющаяся фокусировка - очень утомляет. От личного до народного, от иронических речей толпы, до ее же безмолвствования, от юродивого до Бориса. При этом нельзя забывать, что между всем этим есть столько же сходства, сколько и различия. Как в вечном историософском споре - Личном грехе властителя = трагедии всего народа, или нет? 
Опера, как и Пушкинское произведение  овеяно роковой предрешенностью,  она объединяет "высшую власть" с народом, - это, а не судьба Бориса - есть трагедия. Что может быть страшнее? -  лишь в роке и неизбежности Божьей кары кесарь, юродивый становятся на одну паперть. 

Злой сатирик

Салтыков-Щедрин фигура как нельзя актуальная. Его образы - это даже не классика, это реальность, повседневность, которая нас ежечасно окружает. Сам писатель как-то отметил, что описываемые им события той же крепостной России, поросшие казалось бы бурьяном истории в эпоху Великих Реформ, почему-то как нельзя актуальны, свежы и находят отклик в сегодняшнем дне. И как оказалось находят они отклик и спустя столетие. Хорошо ли это?

Со времен жесткой школьной скамьи мы привыкли воспринимать Салтыкова-Щедрина как эдакого шутника-сатирика, и как и во многих других случаях школа упрощает видение этого поистине масштабного бытописателя России и прекраснейшего стилиста.  Мы привыкли разглядывать у него иронию и скрытые смыслы и даже не замечаем, что каждый оборот, каждая фраза имеет запах, вкус. Вот удивительное дело - имеем нос - но никак унюхать это не можем!   эффект "носового чувствования", то проявляется то пропадает в зависимости от контекста. Вот вам "Пошехонская старина" - как же можно не унюхать все эти полупротухшие, полусгнившие запасы Затрпезных? Автор создает некое многозначное созвучие с помощью обилия суффиксов, приставок, нагружающих слово, лишающих его первоначального "точного" смысла , а  в соединении с такими же словами, подчас окказионализмами  достигается  объемистый "вкусовой"  эффект. Эдакая натюрмортность встретиться нам не раз в его произведениях. Достаточно вспомнить Господа Головлевы, цикл "Мелочи жизни" и многое другое. Вопрос в другом - зачем?

Салтыкова-Щедрина часто называют "злым". Эта клика закрепилась за ним еще в начале двадцатого века, хотя казалось бы уж тогда  "злодеев" было хоть отбавляй. Столь однозначный эпитет пришелся за Щедриным даже не из-за выскребывания им самых больных для России тем, нет, Салтыков-Щедрин был единственным писателем, лишавший Россию того  чем она жила и живет - он лишил ее НАДЕЖДЫ.  Никто, даже в ту эпоху томящего реализма не опускался до столь страшного диагноза, без права на спасения, без права на решение накопившихся общественных,  духовных проблем. Возможно, поэтому Щедрин и стал автором самого страшного произведения в русской литературе - "Господа Головлевы" - Произведения-диагноз, где жесткая сатира соседствует с жуткими, но слишком уж реальными образами. В каждом из них все на первый взгляд кажется не русским, чуждым - они даже не "архаичные" как может показаться на первый взгляд либеральному читателю, а какие-то затхлые, такие же полусгнившие как  нескончаемые запасы этой семьи. Внимательнее всмотревшись мы вдруг видим в них русское и это давит еще сильнее, вселяет отчаяние и неумолимую безысходность. Даже Иудушка, который уже по своему прозвищу не может с богохранимой Россией иметь ничего общего - вдруг становится роднее и ближе. Его черты, его образ начинает восприниматься как  вторая маска многих русских людей, страшная, но необходимая. Чудовищный конец этой семьи не становится чем-то неожиданным, но до конца мы ждем некого знака на прощение, хотя бы указатель на верный путь.  Когда же  в итоге Иудушка мучимый даже не осознанием материнского проклятия, но осознанием    рока бежит к "родительнице" на могилу, бежит по снегу - падая, задыхаясь, и, умирая, мы не чувствуем ни божественного всепрощения, ни надежды на новое начало - ничего. Остается Пустота - страшная давящая, навалившаяся на нас грузом всей скопленной, перезрелой мертвящей материи,  запахи которой витают до сих пор.