Метафора как форма наследования

Часто в блоге приводил "Август" Ахматовой

Он и праведный, и лукавый,
И всех месяцев он страшней:
В каждом августе, Боже правый,
Столько праздников и смертей.

Разрешенье вина и елея...
Спас, Успение... Звездный свод!..
Вниз уводит, как та аллея,
Где остаток зари алеет,
В беспредельный туман и лед
Вверх, как лестница, он ведет.

Притворялся лесом волшебным,
Но своих он лишился чар.
Был надежды "напитком целебным"
В тишине заполярных нар...
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
А теперь! Ты, новое горе,
Душишь грудь мою, как удав...
И грохочет Черное море,
Изголовье мое разыскав.

Как понять ее? Последнее четверостишье никак не укладывалось у меня в голове. Нет, оно не противоречит всему вышесказанному, как мне поначалу показалось, но "Черное море" вводит новый аспект. Аспект пространства. Как он связан с временем Августа? Чем? Не мог, не мог понять. Но тут вдруг вспомнилось стихотворение Осипа Эмильевича, которое все и объяснило.
Бродский как-то сказал, что стихи Ахматовой нельзя понять "сразу" - мы можем размышлять или думать над ними годами, десятилетиями, но ясными они станут внезапно и лишь тогда, когда этому придет срок, со стихом Осипа Эмильевича наоборот. Они впечатываются раз и навсегда. Исходя из личного опыта))) с Иосифом Александровичем соглашусь.
Среди ранних стихов Мандельштама самое известное -

Бессоница, Гомер, тугие паруса…
Я список кораблей прочел до середины…
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи
На головаx царей божественная пена…
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, аxейские мужи?

И море, и Гомер — все движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

Действительно, что раньше не вспомнил о нем? Было не время и не место. Снова черное море, неважно, черное море ли это или море пространства - бурное ли Эгейское море омывающие острова Киклад, или море смерти движимое любовью, куда в итоге впадает или впадет Ахеронт. Важно, что это тоже море, таже метафора. И суть этой метафоры будет кочевать по культуре, проявляясь везде - будь это опасная "зеленая вода", несущая Тутанхамона Мережковского на Крит, или океан Бродского, где "сейнер, как церковь затерянная в полях". На этом едином ритме образа - культура становится единой.

В настоящем.

Элемент "балагурства, шалости" (выражаясь словами Боратынского), который в русской литературе первым выразил Пушкин, а в музыке Даргомыжский у Мусоргского достигает той пушкинской глубины, когда порой сложно становится отличить трагедию от легкой улыбки - одно происходит на фоне другого. Это смешение тона музыкального диалога  со слушателями  и есть стиль Модеста Петровича. Но смешение совсем не означает, что исчезает разница между трагичным и смешным и начинается пресловутая переоценка всего. Нет, просто, то, что на уровне частного предстанет перед нами в виде трагичного в контексте целого будет казаться пафосным, лиричным или даже комичным и тоже самое наоборот. Вот откуда тот самый постоянно изменяющийся ракурс обзора  в "Борисе Годунове", многообразие и "разноцветность" "Картинок с выставки".
Мусоргский необычайно внешне "географичен", что можно легко объяснить назвав его, как принято "композитором-реалистом", но привязанность к реальной форме не отменяет внутренней сути, так же как у Пушкина внешняя историческая канва не отменяет их обращения к настоящему. И устремленность к "быть" отражена в ироничности - это элемент настоящего, сегодняшнего. Она приближает события, раскрывает их лирично, трагично, но сейчас, а не вчера.

Умеет уметь

Русская религиозная живопись так в итоге и не сформировалась, если такие художники как Врубель или Васнецов обращались к религиозным темам они расписывали церкви - и их шедевры можно встретить от церквей Украины до Абхазии. Репинский Николай Чудотворец, останавливающий палача, стал классическим элементом надалатрной росписи некоторых церквей, где есть соответствующий предел.Однако сказать, что это была самодейственная религиозная живопись было бы слишком  наивно.
Именно такое отсутствие каких-либо последователей делает живопись Иванова особенно ценной. Хомяков сказал Иванову, увидев "Явление Христа народу" - "Вы умейте уметь" - Иванов умел передать евангельские события и образ Христа в живописи без того развращающего, "атеистического" плотского элемента, о котором позже будет говорить Флоренский в "Иконостасе", элемент, свойственный образам Христа Рубенса, Караваджио и т.д.

Куда же ушло все это? Куда делась и в чем растворилась эта Ивановская метафора и традиция? Мы можем сказать, что она закончилась на этом странном италийском отшельнике, но все сложнее - Эта метафора не умерла - она вышла из полотен и перешла в философию Владимира Соловьева, Вячеслава Ив. Иванова и весь так называемый Ренессанс русской религозной философии начала века, искания которого уже были выписаны в Полотне Иванова и в его Collapse )


</span></div>

Опера "Борис Годунов"

Очень тяжелая вещь. Не удивляюсь, почему дирекция Императорских театров так долго не пускала оперу. Самое давящее - смена масштаба. Постоянно меняющаяся фокусировка - очень утомляет. От личного до народного, от иронических речей толпы, до ее же безмолвствования, от юродивого до Бориса. При этом нельзя забывать, что между всем этим есть столько же сходства, сколько и различия. Как в вечном историософском споре - Личном грехе властителя = трагедии всего народа, или нет? 
Опера, как и Пушкинское произведение  овеяно роковой предрешенностью,  она объединяет "высшую власть" с народом, - это, а не судьба Бориса - есть трагедия. Что может быть страшнее? -  лишь в роке и неизбежности Божьей кары кесарь, юродивый становятся на одну паперть. 

Константин Леонтьев часть I Стилист "безглагольности"

Сто лет назад Розанов как-то сказал об исследователе русской литературы Гершензоне довольно метко: "этот странный еврей-библиофил "охорашивает" старых и полузабытых русских писателей, над которыми, кажется и могила заросла травою... Но их любит этот еврей талмудист ... Будущий библиофил XXI столетия напишет когда-нибудь целую монографию о том как и почему привязались эти евреи - народ, казалось бы, до того нам чуждый, враждебный, - к русским могилам, к пожелтевшим старым тетрадочкам книгохранилищ ..." Настало XXI столетие и никто не создал по этому поводу достойной монографии и, видимо, в эпоху политкорректности и не напишет. Однако, Грешензоны остались, в данном случае реанимировать полузабытую прозу Леонтьева будет ваш покорный слуга.
Василь Васильевича процитировал я не зря (не зря и могила Константина Николаевича по-соседству с Розановым))), действительно Леонтьева сейчас знают лишь по его монархистским концепциям, а все его литературное наследие, остается малоизученным, а ведь это довольной обширный пласт прозы, пьес, очерков,  зарисовок. Ответ на вопрос - "почему?" также ясен как день. Никто же не будет спрашивать почему большевики взорвали его могилу Гефсиманском скиту?

                                                                                                              ***
Не могу назвать Леонтьева-писателя "прозаиком" - он именно стилист. И это не из-за отсутствия таланта, а в соотвествии с теми целями какие ставил себе автор. И хотя  Русская литература не богата "языковыми играми" как английская, но зато в ней важна "созвучность", неотяжеленность словесных красок,  у Леонтьева  эта  тембровость слова  играет определяющую роль. Для него важно, чтобы произносили не "поцелуи" - "поцАлуи", поначалу такая замена гласных режет слух,  но чем дальше углубляешься в чтение тем явственее становится гармоничность каждого предложения, выверенность каждой фразы.
Казалось, Леонтьева можно было бы назвать обыкновенным романистом середины позапрошлого века, но  эффект недосказанности говорит о другом. Это не "романтическая" недоговренность, а именно та самая Чеховская скрипичная незамкнутость фразы, отсуствие четкой давящей формы. Естественно остается какой-то позднеромантический привкус - Фетовская безглагольность чувствуется повсюду, но она подчас настолько тесно вшита в ткань произведения, что замечаешь ее лишь в минуты литературного  послевкусия.


P.S. До чего докатился мир! По всей Москве бегаю покупаю бесценное собрание сочинений Леонтьева, изданное Пушкинским домом, а оказывается на этом сайте http://knleontiev.narod.ru/articles.htm, выложенна хорошая библиотека его произведений, однако многого я не обнаружил))), но для начала хватит всякому!))))  Из художественной прозы для начала возьмите Сутки в ауле Биюк-Дортэ одно из самых замечательнейших "безглагольных" произведений.




Такая разная русская красота

О глубине русской женщины не говорил только ленивый. И только самый безнадежный мужчина  (не) пытался "подарить звезду")))) своей даме сердца в виде легкого романса или вычурного стиха. Однако для того чтобы познать (духовно))))  женщин разных культур мы редко обращаемся к литературе, музыке, а чаще спешим в картинную галерею и ищем понравившиеся  образы. Наверно, в этом   больше эротизма, чем в созерцании немых слов.



Из своего первого, еще детского посещения Третьяковки запомнил именно эту картину. Боровиковский создал "эталон" портретной живописи русского романтизма. Конечно, в любой школьной экскурсии рассказывают, что мол Лопухина болела чахоткой и вскоре после написания портрета скончалась. Но художник использовал эту легкую дремотность болезни на благо образа своей героини. Сероватость кожи, взгляд устремленный мимо собеседника за границы полтна и жизни порождают истинно романтические аллюзии. В смерти обретается  чарующая непознаваемая красота, а прозрачность женского тела кажется вот-вот обнажит душу.
   С второй половины века взгляд русскую женщину стал условным, но уже не в рамках какого-то направления, а в рамках чисто русского представления о красоте.  Отсюда и пошло подчеркивание овальных мягких линий тела. Удвительно, но этот эффект создает некую неосязаемость и даже нематериальность. Даже в стилистике близкого к импрессионизму Константина Маковского


ощущется попытка сгладить изгибы, привести к идеалу пластичной формы. Апофеозом этих художественных исканий стала, безусловно, Кустодиевская "Русская красавица"


В картине есть, свойственная Кустодиеву, лубочность, позволяющая художнику впасть в еще большую условность в изображении женского тела, и передать не только форму, но и теплое, даже душное содержание. Такая атмосфера подчеркивается ватным тяжелым одеялом, белыми пуховыми подушками, но благодаря светлости, красочной лубочности обстановки это не создает отягощающей атмосферы, наоборот, все дышит легкой ироничностью и живостью в этом полотне. Самой заметной деталью на которую обращает внимание типичный исследователь или наблюдатель - это искаженная форма левой руки красавицы. Прием, искажающий женское тело для предания ему некой особой эротичности и осмысленности наидревнейший, но его новое переосмысление происходит в XIX - нач. XX века.  Одна из самых знаменитых картин, где он используются - "Большая Одалиска" Энгра. Чрезмерно длинная рука как бы подчеркивает ее змеиную форму.


Но образы красоты изменчивы и если "Красавица" Кустодиева вызвала скорее  положительный резонанс, то абсолютно противоположенный по содержанию "портерт Иды Рубенштайн"  Серова вызвал шквал негодования и самых гневных и презрительных отзывов.



Большинство было возмущенно угловато-подчеркнутыми резкими формами, но на мой взгляд это была лишь внешняя канва. Суть скрывалась лице великой Иды. Мы вглядываемся в него соверешенно неожиданно и оно первым привлекает внимание зрителя своей выраженностью. Сначала кажется, что эмоции никакой нет, но глаза говорят о другом. Во взгляде выражена весь огонь и чувство танца и ритма, все мускулы тела преображаются в нем в единое целое, даря нам ощущение немыслимого внутреннего движения и стремительности.


Злой сатирик

Салтыков-Щедрин фигура как нельзя актуальная. Его образы - это даже не классика, это реальность, повседневность, которая нас ежечасно окружает. Сам писатель как-то отметил, что описываемые им события той же крепостной России, поросшие казалось бы бурьяном истории в эпоху Великих Реформ, почему-то как нельзя актуальны, свежы и находят отклик в сегодняшнем дне. И как оказалось находят они отклик и спустя столетие. Хорошо ли это?

Со времен жесткой школьной скамьи мы привыкли воспринимать Салтыкова-Щедрина как эдакого шутника-сатирика, и как и во многих других случаях школа упрощает видение этого поистине масштабного бытописателя России и прекраснейшего стилиста.  Мы привыкли разглядывать у него иронию и скрытые смыслы и даже не замечаем, что каждый оборот, каждая фраза имеет запах, вкус. Вот удивительное дело - имеем нос - но никак унюхать это не можем!   эффект "носового чувствования", то проявляется то пропадает в зависимости от контекста. Вот вам "Пошехонская старина" - как же можно не унюхать все эти полупротухшие, полусгнившие запасы Затрпезных? Автор создает некое многозначное созвучие с помощью обилия суффиксов, приставок, нагружающих слово, лишающих его первоначального "точного" смысла , а  в соединении с такими же словами, подчас окказионализмами  достигается  объемистый "вкусовой"  эффект. Эдакая натюрмортность встретиться нам не раз в его произведениях. Достаточно вспомнить Господа Головлевы, цикл "Мелочи жизни" и многое другое. Вопрос в другом - зачем?

Салтыкова-Щедрина часто называют "злым". Эта клика закрепилась за ним еще в начале двадцатого века, хотя казалось бы уж тогда  "злодеев" было хоть отбавляй. Столь однозначный эпитет пришелся за Щедриным даже не из-за выскребывания им самых больных для России тем, нет, Салтыков-Щедрин был единственным писателем, лишавший Россию того  чем она жила и живет - он лишил ее НАДЕЖДЫ.  Никто, даже в ту эпоху томящего реализма не опускался до столь страшного диагноза, без права на спасения, без права на решение накопившихся общественных,  духовных проблем. Возможно, поэтому Щедрин и стал автором самого страшного произведения в русской литературе - "Господа Головлевы" - Произведения-диагноз, где жесткая сатира соседствует с жуткими, но слишком уж реальными образами. В каждом из них все на первый взгляд кажется не русским, чуждым - они даже не "архаичные" как может показаться на первый взгляд либеральному читателю, а какие-то затхлые, такие же полусгнившие как  нескончаемые запасы этой семьи. Внимательнее всмотревшись мы вдруг видим в них русское и это давит еще сильнее, вселяет отчаяние и неумолимую безысходность. Даже Иудушка, который уже по своему прозвищу не может с богохранимой Россией иметь ничего общего - вдруг становится роднее и ближе. Его черты, его образ начинает восприниматься как  вторая маска многих русских людей, страшная, но необходимая. Чудовищный конец этой семьи не становится чем-то неожиданным, но до конца мы ждем некого знака на прощение, хотя бы указатель на верный путь.  Когда же  в итоге Иудушка мучимый даже не осознанием материнского проклятия, но осознанием    рока бежит к "родительнице" на могилу, бежит по снегу - падая, задыхаясь, и, умирая, мы не чувствуем ни божественного всепрощения, ни надежды на новое начало - ничего. Остается Пустота - страшная давящая, навалившаяся на нас грузом всей скопленной, перезрелой мертвящей материи,  запахи которой витают до сих пор.

Покой степи

Каждый русский человек невольно отражает частицу русской культуру. Неважно как - словом, помыслом, поэзией, восприятием! Но редко кому, даже признаным классикам удалось объять ее всю. Выразить ту сердцевину русского миросозерцания и русской вселенной, которая окружает нас повсюду и  которую мы бессознательно или сознательно пытаемся воплотить в себе. Левитан один из тех кто сумел это сделать. Его картины это первый шаг к осознанию России как неделимого абсолютного целого.



Чехов и Левитан неразрывно связаны и не только жизненными путями и перепутьями. Их взаимосвязь метафизична. Это связь образов, стиля и главное, восприятия пространства и времени.  "Над вечным покоем"  это иллюстрация к Чеховской "Степи". Мне иногда даже кажется, что это ответ на тот самый вопрос, который Чехов ставит перед нами в конце своей повести -  "А какова то будет эта жизнь?" Лишь живописное полотно способно столь метафорично ответить на него, чтобы каждый из нас решил это для себя. 
       В одном образе художник сумел отразить двойственность русской души - ее масшатбность и отстраненность вместе с удивительной меланохличностью и миниатюрностью, мертвенностью и верой в Воскресение. Ведь разве может такое пространство приять смерть? Да и имеет она в нем значение? 
Бесконечность  степи здесь отраженно в небе, в нем все самое далекое и близкое для русского человека. До сих пор такое небо можно встертить в русской провинции. Огромное нависшее оно в то же время  входит в плоть земли, становится ее неразрывной частью. Самое странное, что картина не кажется от этого "масштабной",  в ней нет ни пафоса, ни ожидания чего-то, но нет и безнадежности, как будто все что должно было случится уже произшло и мы застигли конец Творения или его Начало. Это и есть "покойность" бытия, абсолют пространственной формы, где времени нет "уже" или "еще" и потому, оно не имеет значения.